archive.barysau.by
НБРБ USD EUR RUB
24.06 0.1%1.9284 0.1%2.1544 -0.7%3.2309
23.06 -0.5%1.9309 -0.7%2.1556 -0.1%3.2097
22.06 -1.1%1.9219 -0.9%2.1404 1.1%3.2062
Лагін:
Пароль:
 
рэгістрацыя карыстальніка
аднаўленне пароля
bel

Карысная інфармацыя

{SAPE}

Барысаў і 1812 год. Частка 1 і 2

1.

С каждым прошедшим днем, все меньше и меньше остается времени до знаменательной даты в истории Борисовщины – 195-летия событий Отечественной войны 1812 года. Создается впечатление, что все, о чем можно было написать, уже давно написано и исследовано предшественниками. Ошибаетесь. В этой интереснейшей главе из многостраничной книги прошлого нашего края, до сих пор существуют листы, которые, несмотря на новый взгляд современной отечественной историографии и доступности источниковедческой базы, до нынешнего времени остаются недописанными. Сказанное в полной мере относится к вопросу о неоднозначном отношении жителей края к почти пятимесячному присутствию наполеоновских войск на территории Борисовского повета. Но вот незадача. Нигде толком не объясняется, в чем же выражалась эта самая «неоднозначность», кем и как она проявлялась, каковы ее последствия. Попытаемся в общих чертах ответить на эти и другие вопросы.

…Когда 8 июля (все даты по новому стилю) 1812 года войска из I пехотного корпуса маршала Луи Николя Даву заняли Минск, большинству населения Борисова, местечек, сел и деревень Борисовского повета со всей очевидностью стало ясно – в скорости предстоит жизнь под французским владычеством. Слухи и паника, вызванные приближением французов, послужили знаком к началу исхода из края насмерть перепуганного населения. Те, кто решил остаться или раздумывал - замерли в ожидании. Его нарушил утром 12 июля казак, на взмыленном коне доставивший известие – разъездами обнаружены большие силы французской кавалерии, идущей по большому тракту со стороны Минска. Борисовская гарнизонная команда численностью в тысячу человек, возглавляемая полковником Грессером, повинуясь секретному предписанию князя Багратиона, подожгла мост через Березину, военные продовольственные магазины (склады), побросала в реку Сху предварительно заклепанные орудия, ядра и порох, а затем незамедлительно выступила по дороге в направлении к Бобруйской крепости. Пыльный хвост военной колонны вперемежку с беженцами, среди которых можно было видеть учеников местного лицея, еще долго был виден с высот незавершенного тет-де-пона, оставленного без боя…

Живописную картину потрясения социально-политических устоев рисует белорусский исследователь В. Краснянский в книге «Г. Борисов и Борисовский уезд в Отечественную войну 1812 года», изданной в типографии Гродно еще в 1914 году. В частности, автор пишет: «Русские чиновники, захватив с собою казенные деньги, серебром, золотом и в бумагах, а равно и все бумаги, которые могли бы дать неприятелю сведения о средствах края и облегчить ему раскладку податей и производство разных поборов, бежали из Борисова в Бобруйск или в другие местности, не занятые французами. Выехали из Борисова и многие из духовенства… Многие русские помещики Борисовского повета покинули свои имения и бежали внутрь России… Для борисовских крестьян-белорусов, в течение веков отстаивавших свою народность и православие, занятие края французами являлось величайшим бедствием. Их испытанная страданиями  любовь к родине и вере православной никоим образом не могла примириться с французским, иноземным и иноверным владычеством. Еще более пугало их торжество поляков-помещиков и мечты их о восстановлении Польши; мечты эти сулили белорусам возвращение столь ненавистного для них недавнего прошлого под владычеством поляков; не прошло еще двадцати лет, как они избавились от польско-католического гнета, а теперь снова грозила им та же опасность. И вот, крестьяне целыми деревнями, иногда вместе с русскими помещиками, покинули свои дома и усадьбы, свое хозяйство, неубранные поля и не скошенные луга и бежали вглубь своих дремучих и болотистых лесов». Если для православных нашествие «Великой армии» и было «величайшим бедствием» (в проповедях духовенство изображало ее едва ли не армией антихриста, под которым естественно подразумевался император Франции) то, как отмечает Краснянский «польское население встретило французов с восторгом и предупредительностью, видя в них своих освободителей от русского владычества».

Кто же подразумевался в начале XX века, да и в последующие, советские времена под словосочетанием «польское население»? Традиционно, главными фигурантами здесь выступали католики по вероисповеданию, приверженцы польского уклада жизни и культуры, т. е. духовенство, магнаты, состоятельная поместная и служивая шляхта, но никак не обыкновенный верующий белорус - обыватель, ремесленник или пахарь, исправно посещавший костел, чтобы послушать воскресную мессу. Лишь с обретением независимости белорусские исследователи исправили историческую несправедливость, приплюсовав к «польскому населению» немалый процент мещан, вольных жителей и крестьян, добавляя, что ни они, ни среднестатистическая шляхта, не являлись в прямом смысле поляками - вернее «полонизированными» белорусами.

Между тем, хорошо известно, что помимо православия и католицизма довольно значительная часть населения края (бедная застенковая шляхта, часть мещан и особенно сельские жители) придерживались Унии – объединенной греко-католической церкви, созданной в 1596-м и ликвидированной царскими властями в 1839-м. По данным на 1795 год, из общего числа всех 1098 церквей Минской губернии 866 числились за униатской конфессией, правда, по прошествии 17 лет в результате дискриминационной политики царизма количество последних несколько поубавилось. Так вот, униатам и католикам от сохи духовенство тоже преподносило Наполеона в благородном образе «освободителя подневольной нации» и «восстановителя» некогда единой Польши.

Впрочем, общие разговоры о свободе ассоциировались каждой социальной группой населения с вполне конкретными свободами для себя в отдельности. К примеру, те же беднейшие слои шляхты надеялись повысить свой сословный статус, мещане – вернуть некоторые из утраченных прав и вольностей, а для крестьян - любого вероисповедания, будь-то православных, или униатов - все чаяния сводились к одному – обретению личной свободы, как это произошло в соседнем герцогстве Варшавском в 1807 году. С другой стороны, по той же причине часть поместной шляхты края, невзирая на обостренное чувство патриотизма к ВКЛ, не поддерживала идей Наполеона, и виной тому было заурядное чувство корысти вкупе с привычкой к практически бесплатной рабочей силе. Некоторые поместные шляхтичи за почти 20-летний срок нахождения края в составе империи успели превратиться в типичных господ-хозяев, радетелей крепостничества, гарантом которого выступала могущественная Россия. Поэтому, император Франции представлялся им не в качестве «освободителя», а скорее бунтаря-революционера, покушавшегося на святое - право распоряжаться крепостными как заблагорассудится.

На это, прямо скажем, существенное «упущение» русской исторической науки, обратил внимание известный белорусский историк, профессор Н. Улащик. Комментируя предисловие Вруцевича к 37-му тому «Актов Виленской комиссии», профессор упрекает автора в том, что он «не сказал в предисловии ни слова, ни о крепостном праве, ни о положении крестьян перед войной и в ходе ее…». Уточню, том издан в 1912 году (к 100-летнему юбилею Отечественной войны) и содержит сотни документов и материалов о деятельности Борисовской подпрефектуры – административно-территориальной единицы, созданной французами. Более того, в книге «Очерки по археологии и источниковедению истории Белоруссии. Феодальный период» (1973) Улащик делает важное замечание: «Официальная схема расстановки сил в Белоруссии в 1812 г. к 1912 г. была давно выработана: поляки встречали армию Наполеона с восторгом, русские враждебно. Дворянство Белоруссии (польское), в частности крупное, будучи, безусловно, уверенным в победе Наполеона, надеялось, что он восстановит Речь Посполитую в границах 1772 г., и поэтому приветствовало французов, однако позиция крестьян (все крестьяне Белоруссии официально числились русскими) была иной. Крестьяне ждали, что с приходом французов будет отменено крепостное право». Не правда ли, странно как-то получается. О «польско-католическом гнете» белорусского народа исписано немало страниц, а вот об узаконенном царскими властями и одетом на тот самый народ ярме рабства каковым, в сущности, и являлось крепостное право – фактически ничего. Игнорирование и замалчивание такой важнейшей социальной несправедливости характерно для многих работ советского периода, в том числе книги Е. Корнейчика «Белорусский народ в Отечественной войне 1812 года» (1962), в которой говорится, чуть ли не об общенациональной «борьбе белорусского народа против оккупантов». Утверждения подобного рода, иногда встречаемые и поныне, верны лишь отчасти, и к ним необходимо относиться с осторожностью.

Несмотря на некоторую тенденциозность и предвзятость, книга Краснянского остается до нынешнего времени непревзойденной по части познания Борисовщины периода Отечественной войны. В достаточно обстоятельном исследовании впервые была предпринята смелая попытка, едва не выходящая за пределы «дозволено цензурой», раздвинуть рамки общей картины, рассказывающей о положении в крае, в том числе показать в разрезе классовый состав, как сторонников, так и противников Наполеона. И действительно, внимательное прочтение предоставляло пытливому читателю, мало-мальски знакомого с историей Беларуси обильную умственную пищу для размышления об отношении различных групп населения к войне 1812 года.

Что сразу обескураживало, так это бегство далеко не всех православных священнослужителей, помещиков и крестьян со своих насиженных мест. Более того, Краснянский приводит пример, уже ставший хрестоматийным - возвращения к пастве священника Преображенской церкви Бирюковича. Вернувшись в Борисов, он «потребовал возвращения захваченных в его отсутствие церкви и ее имущества». Удивительно, но «все захваченное было освобождено от опечатывания и возвращено Бирюковичу»!  Конечно, православному служителю церкви пришлось показывать лояльность или, по крайней мере, соблюдать нейтралитет к новой власти, чтобы храм, в котором успели устроить склад, не закрыли вовсе.         

Не это ли имел в виду выдающийся белорусский историк, экономист, этнограф М. В. Довнар-Запольский, признанный одним из отцов-основателей национальной историографии. В своей «Истории Белоруссии», касаясь Двенадцатого года, ученый отмечает, что «…всякий призыв к свободе Польши находил себе сочувственный отклик среди многочисленных белорусских элементов населения. Повторяем, что такими элементами были не только поляки, жившие в нашем крае, не только полонизированные белорусы, но и белорусы национально настроенные и даже не потерявшие связи с православной религией… Войска «великой армии», придя в Белоруссию, встретили в высших классах ее общества и в городах самый радушный прием».

Факт, остается фактом, но Борисов, не став исключением, встретил завоевателей, как дорогих гостей - по старой славянской традиции с хлебом с солью! …С убытием из города русских войск «в Борисове немедленно составилась временная комиссия для охраны города и для торжественной встречи французов. В составе ее вошли Борисовские помещики: Пий Тышкевич, Осип Воллович, Иосиф Слизень, Иосиф Стацевич и Ян Норвид…». Пока временная комиссия готовилась к достойной встрече конно-егерских полков  бригадного генерала Бордесуля, ему навстречу вышел адвокат Станислав Витковский «который поставил себе за особенную честь первым сообщить французам известие об очищении Борисова русскими войсками. Вместе с тем, стараясь отличиться в глазах французов, он тут же предупредительно предложил отбить у казаков волов, уведенных ими из Борисова». Вняли ли конные егеря совету адвоката, к сожалению, история умалчивает, зато она извещает, что в шесть часов вечера «собравшиеся в Борисове окрестные помещики-поляки и местные чиновники русской службы из поляков, с католическим духовенством во главе, встретили французов шумными изъявлениями своей радости». Городская площадь то и дело оглашалась криками Vive Napoleon! Vive l'empereur! Vive le liberateur! Видимо члены временной комиссии посчитали или им деликатно намекнули, что бравым кавалеристам генерала Бордесуля одних криков радости будет явно недостаточно и встречу необходимо закрепить чем-то более осязаемым, например банкетом с бесплатной выпивкой и закуской. На следующий день, т. е. 13 июля «было устроено торжественное угощение для французских солдат, при чем в полное их распоряжение были предоставлены питейная контора и винный погреб купца Шмуля Пророкова, содержавшего в Борисове винный откуп».

О еврейском населении края разговор особый. По милости царских властей, принявших и претворивших в жизнь законы о «меже оседлости», белорусские города и местечки стали быстро заселяться евреями, и Борисов в этом списке исключением не был. Процесс шел настолько интенсивно, что к началу войны город едва ли не на половину был населен представителями этой нации. «Борисовские евреи отнеслись к владычеству французов спокойно и своего постоянного местожительства не покидали, - пишет Краснянский, -  надеясь, что и при новых хозяевах они сумеют хорошо устроиться и извлечь из военных обстоятельств для себя выгоды, а потому с готовностью предлагали свои услуги французам и учрежденному ими правительству». Насчет «устройства» и «готовности» - вопрос, безусловно, спорный. Хорошо известный факт - еврейское население было предано царской власти, хотя и претерпело от нее. А так называемые «выгоды»… Но что оставалось делать главе, как правило, многочисленного семейства, когда в одночасье менялось устоявшееся бытие, а человеческая жизнь резко обесценивалась? В экстремальных условиях войны на передний план выдвигалась адаптация с повышенным чувством самосохранения и естественным стремлением уберечь от невзгод оккупации своих близких, заработать праведным или неправедным путем пропитание своим детям. А еще важным критерием выживания становилась поддержка и помощь соплеменников (в чем евреям не откажешь) и неукоснительное выполнение решений кагала.

Невзирая на постоянно растущую в душе тревогу от грядущих перемен абсолютное большинство населения края продолжало жить повседневными заботами о хлебе насущном, не теряя надежды на лучшее. Это касалось и уравнивало всех – и евреев, и православных, и католиков, и униатов…  

2.

По свидетельствам Коленкура и императорского камердинера Констана, за все время пребывания в Вильно (с 28 июня по 16 июля)  Бонапарт ни разу не выезжал  дальше окрестностей столицы ВКЛ! Но именно 12 (по другим источникам 10) июля в Борисов вошли конно-егерские полки бригадного генерала Этьена Тарди Бордесуля из первого пехотного корпуса маршала Луи Николя Даву, который «охотился» за отступавшей 2-й Западной армией генерала Багратиона. В тот самый момент, т. е. «10 июля Наполеон, гвардия и 6-й корпус маршала Сен-Сира с 72 000 стояли под Вильно»,  — записал в своей книге «1812 год» прусский военный историк Карл фон Клаузевиц, лично участвовавший в войне на стороне русской армии. Для пущей убедительности стоит обратиться к одному очень важному источнику – дневнику под названием «Дневное описание деяний и приключений, случившихся в г. Борисове и тамошнем лицее, начиная с 9 сентября 1809 г. по октябрь 1813 г.», который вел «тамошний» преподаватель Иван Иванович Сухецкий. Описывая помесячно и поденно каждое мало-мальски значимое событие, произошедшее в Борисове в период от начала и до завершения Отечественной войны 1812 года, учитель ничего не сообщает о проезде Наполеона через город в июне – июле того же года. Вот мы и подошли к заведомо известному факту: утверждение, будто бы Бонапарт «проезжал» через Борисов «в первый раз, когда двигался со своей армией на Москву», мягко выражаясь, не соответствует действительности.

Наголову разбить обе русские западные армии, слившиеся под Смоленском, и отступившие после бородинской битвы через Москву в Тарутино, французскому императору при всем его желании так и не удалось. Долгожданный для Наполеона мир Александр I подписывать не стремился. Тем временем близилось наступление холодов. Голодная зимовка в сож-женной и разграбленной Москве грозила окончательно деморализовать войска. Император выступил из белокаменной спустя месяц после «триумфального» вступления – 19 октября около полудня. По воспоминаниям адъютанта Наполеона графа Филиппа де Сегюра, «Великая армия» теперь представляла «какой-то караван, бродячее племя или, скорее, старинную армию, возвращавшуюся после большого набега с пленниками и добычей». Сражение за Малоярославец 24 октября, по сути проигранное Наполеоном, вынудило его вернуться на старую Смоленскую или, как ее еще называли, Московскую большую дорогу. 31-го ставка и гвардия были в Вязьме, 11-го ноября император вошел в разоренный Смоленск, который покинул 14-го. Постоянное параллельное преследование войсками Главной армии генерал-фельдмаршала М.И. Кутузова, грозившее неприятелю окружением, и пресловутый «генерал Зима»  безостановочно толкали редевшую армию Наполеона, который стремился уйти от преследования и закрепиться на каком-либо удобном рубеже, вперед или, точнее, назад.

Вступив в Дубровно 17-го ноября, Бонапарт вышел из местечка около часу следующего дня. 19-го ставка была в Орше, а 22 ноября император остановился на ночлег в Толочине. В этом белорусском местечке Наполеон получил шокирующее известие: Борисовское предмостное укрепление, мост через Березину и сам город заняла 3-я Западная армия под командованием вице-адмирала П.В. Чичагова. Иначе говоря, впереди у императора Франции — неприятельские войска. И не только. По флангам, позади, всюду и везде! В воздухе витало слово  «окружение». Оставалось одно: любой ценой выбить Чичагова из Борисова, оторваться от Кутузова и переправиться на правый берег. Выход из ловушки поручалось найти маршалу Удино и его II корпусу, т.е. наиболее боеспособным войскам, которым совместно с IX корпусом маршала Виктора посчастливилось благополучно избежать ужасов отступления, по крайней мере, до Березинских событий.

24 ноября Наполеон остановился на ночлег в Лошнице… «Настало 25 ноября, было часов семь утра, и еще не совсем рассвело, — вспоминал сержант императорской гвардии Бургонь, — Я сидел, погруженный в черные думы, как вдруг увидел вдали голову колонны… Первые, кого мы заметили, были генералы; некоторые ехали верхом, но большинство шло пешком, как и многие другие высшие офицеры, остатки священных эскадрона и батальона, которые были сформированы 22-го и от которых, теперь через три дня, остались лишь жалкие следы… Затем шел император, тоже пеший, с палкой в руке. Он был закутан в длинный плащ, подбитый мехом, а на голове у него была шапка малинового бархата, отороченная кругом черно-бурой лисицей… Миновав нас, император сел на коня, как и часть сопровождавшей его свиты; у большинства генералов уже не было лошадей». Вот тут-то начинается самое интересное. Выходит, от Лошницы император некоторое время шел пешком, опираясь на свой березовый посох, а затем поехал на лошади, так как дорогу развезло от начинавшейся оттепели. Однако хорошо известно, что Бонапарт прослыл плохим наездником, не желая без надобности долго находиться в седле, особенно в холодную пору года. Поэтому, после проведенной рекогносцировки местности у Неманицы, французский император поспешил сменить парнокопытное на четырехколесное транспортное средство. Миф о золотой карете помните? Так вот. Неизвестно, как насчет золотого, но, по крайней мере, большую часть дороги император проводил в удобном экипаже. Очевидцы из императорской свиты — Коленкур и Констан — отмечают, что в стужу во время отступления «два-три раза в день Наполеон выходил из экипажа и по общему примеру в течение некоторого времени шел пешком», «завернувшись в длинную накидку без рукавов и надев на голову русскую шапку, концы которой он подвязывал под подбородком».

Вообще-то, в тот день император часто останавливался, «поджидая ночи, чтобы скрыть от неприятеля свои действия». У самой границы города, очерченной маленькой болотистой речушкой Сха, кортеж вновь остановился. Наполеон не спешил въезжать в Борисов, предварительно не выяснив обстановку. И хотя повелителя Европы сопровождала императорская свита и почетный караул из числа  гвардейской легкоконной кавалерии, Наполеон хотел дождаться подхода своих «ворчунов» — Старую гвардию. В дремучих лесах, вплотную подступавших к городу, могли находиться русские солдаты из разбитого авангарда генерала П.П. Палена.

С  восточной стороны попасть в Борисов можно было либо сухим путем – по плотине, либо мокрым, т. е. вброд, который требовалось срочно обнаружить, чтобы, в случае удачного исхода дела, тысячи войск, миновав город, скрытно и быстро двинулись к месту переправы. Голландский офицер, бригадный генерал Антоний Ван Дедем, в подробностях описал действия императора перед вступлением в Борисов: «На стоянке зажгли костер из сосновых поленьев, которые очень плохо горели. Наполеон отдал приказ генералу Красинскому послать кого-нибудь из поляков с крестьянином найти брод где-нибудь вправо на расстоянии версты. Посланные пробыли дольше, чем этого хотелось императору, он скомандовал: на коней! И мы двинулись к городу. Поляку был дан приказ исследовать дорогу и в случае удачи один раз выстрелить из пистолета, но оказалось, что он упал в воду и пистолеты его промокли, вот почему он не мог выполнить приказа. Император вышел из экипажа и принялся с нами болтать как ни в чем не бывало. Там, где мы стояли, видны были позиции, взятые русскими по ту сторону моста: положение их было командующее». И верно, днем с возвышавшихся редутов западного берега реки солдатам адмирала было все видно как на ладони. (Помнится, в телепередаче о Борисове, показанной по БТ в начале 2006 года, путешественник-дилетант Ю. Жыгамонт, стоя на «батареях», говаривал, что Наполеон был именно здесь!).

…25 ноября 1812 года примерно в 17 часов вечера под прикрытием быстро сгущавшихся сумерек Наполеон, сидя в экипаже, въехал в Борисов, пересек его и остановился недалеко от мостовой переправы, связывающей Московскую большую дорогу. Вновь возвращаемся к дневнику Ивана Сухецкого. За датой 25 (13) ноября находим запись, что в Борисов «в 5-м часу пополудни прибыл сам Наполеон». Император хотел воочию убедиться, что прорваться на Минск в этом пункте, как его предупреждали, не представляется возможным. Осмотр русских позиций на противоположном берегу реки и объезд на коне окрестностей города вниз и вверх по течению Березины времени заняли немного. Для Наполеона стала ясна вся тщетность попыток переправы в городе без понтонов и под прицелом русских пушек. «Березина возле Борисова была словно озеро, покрытое плывущими льдинами. Извивы основного русла, рукава и старицы при осеннем паводке объединились в широкий разлив, затопивший всю низменную луговую долину. Через долину вели гати и мост длиною более полукилометра, в трех местах уже разрушенный» от поджога при отступлении русских войск и еще дымившийся. Напоследок Наполеон вместе с Коленкуром прошелся «по оставшейся в целости части моста», который начинался сразу за городом и сохранился «приблизительно на четверть своей длины». Эта вечерняя прогулка при свете неприятельских костров, во множестве пылавших вокруг и на высотах тет-де-пона, только укрепила Бонапарта в мысли перейти Березину у Студенки или, как значилось на французских военных картах того времени, у  Веселово.

Оставаться в Борисове более не имело никакого смысла. Но поиск оптимального тактического решения, необходимого для успешной переправы, вынудил Наполеона задержаться в городе еще на некоторое время. С целью предотвращения проникновения русских «лазутчиков» с тет-де-пона, вдоль левого берега Березины были выставлены плотные пикеты. Штаб-квартира «Его Императорского Величества» разместилась на мельнице, расположенной при въезде в город у той самой плотины на Схе. По другой версии, временным пристанищем французского полководца стал ближайший к Березине дом, быстро переоборудованный для кабинетной работы. Личный секретарь Бонапарта барон Меневаль разостлал на столе специальную, ручной работы, карту западных губерний Российской империи, положил рядом портфель с документами, чистые листы бумаги и письменный прибор. Император, не теряя времени, принялся за работу, периодически отрываясь от карты и размышлений для диктовки приказов. Наконец, поздно вечером, предположительно с 20 до 22 часов, Бонапарт в сопровождении Старой гвардии и свиты выступил из Борисова и «отправился в Старый Борисов, иначе называемый Радзивиллов…», лежавший по дороге в Студенку. …В усадьбе барона Корсака, управлявшего имением, принадлежащим бригадному генералу французской армии, князю Доминику Радзивиллу, все было готово к приему высокой персоны. С рассветом 26 ноября главная квартира — уже в Студенке. В обыкновенной деревенской лачуге Бонапарт нетерпеливо ожидал результатов своих хитроумных маневров…

Здесь, на берегах Березины, на протяжении трех дней разворачиваются основные события знаменитой переправы. Утром 29  ноября главная квартира покинула трагические берега Березины.

А теперь зададимся вопросом. Имеется хотя бы малая доля вероятности того, что Наполеон «навсегда» запомнил Борисов и свою вынужденную остановку в этом городе? Мне, как борисовчанину, конечно, хотелось бы в это верить, но не стоит тешить себя иллюзиями. Почему? Судите сами, уважаемые читатели. 

Факт остается фактом, но большинство орудий французы сумели переправить через Березину. В беспристрастных, как военный доклад, записках офицера наполеоновской армии полковника Шапеля, между прочим, указывается, «что переправиться успели вся гвардейская артиллерия, артиллерия 2-го и 9-го армейских корпусов и весь армейский парк, состоявший почти из 300 повозок, между которыми было от 40 до 50-ти орудий; кроме того, в ночь с 16-го на 17-е ноября переправились 12 орудий с зарядными ящиками, принадлежавшими означенным корпусам». В частности, сам Кутузов отмечал, что Бонапарт потерял на Березине всего-то 22 пушки. По данным французского военного историка, офицера «Великой армии» Жоржа Шамбрэ, спустя три дня после переправы, в течение которых помимо арьергардных боев произошло крупное сражение у Плещениц, у Наполеона числилось под ружьем 8800 пехоты, 1800 кавалеристов и… 24 орудия. Если  говорить об общих потерях в артиллерии Наполеона, то необходимо привести общеизвестный факт: из 1372 пушек, взятых в Россию, к концу кампании насчитывалось около 250 орудий, из которых большинство, правда, приходится на войска, не участвовавшие в походе на Москву.

Зембин, Плещеницы, Молодечно… Не в Борисове, а в этом небольшом белорусском местечке 3-го декабря император продиктовал лично составленный 29-й бюллетень, прозванный самими французами «погребальным». В нем Наполеон фактически признал поход в Россию неудачным, объяснив гибель армии превратностями… ужасной русской зимы. О том, что русская кампания безнадежно проиграна, всем без исключения и со всей ясностью стало понятно в Сморгони, где Наполеон, передав командование маршалу Мюрату, оставил армию и «инкогнито» — под именем герцога Виченцского —  спешно отбыл в Париж.

Благополучно прибыв в столицу Франции 18 декабря, император постарался забыть — возьму на себя смелость утверждать — и забыл о Березине, о плененной 12-й пехотной дивизии генерала Партуно и о десятках тысяч солдат, действительно навсегда оставшихся в России. По меткому замечанию академика Е. Тарле, «для Наполеона русский поход был только проигранной партией. Он был уже поглощен новой готовившейся партией и обдумывал, как лучше ее выиграть».

Александр Балябин, историк, сотрудник зала беларусики и краеведения ЦГБ

Паводле: http://borisovcity.net (першакрыніца: газета "Адзінства")